Добавлено: 22 апр 2007 21:43
ПРОДОЛЖЕНИЕОбматерили нас, кажется с обеих сторон, на слышно было плохо – грохот моторов помешал услышать все эпитеты в наш адрес. В принципе мы могли тогда и катастрофу спровоцировать – оба плавучих средства от нас отвернули, а дно, как я уже упоминала, там неровное – они могли и на мель наскочить.
ДЕБАРКАДЕР. Мальчишки летом с наго ныряли, рискуя свернуть себе шею. У нас с подругой было развлечение – встречать и провожать ракеты. Местные морячки знали нас в лицо. Иногда нам даже позволялось принять канат для швартовки. Поэтому я запомнила слово”кнехта” – тумба, на которую заматывался этот канат. Мы дружили с Семеном. (Вернее дружила моя подруга, Люда Анищенко, я была при ней. Люда вообще была очень спортивная девушка – мне до нее было далеко. У ее отца была моторка, у нее самой – байдарка, и,как следствие, свои приключения, но о них она расскажет сама, если захочет). Семен был смотрителем дебаркадера и бакенщиком по совместительтву. Жил он особняком, в домике на берегу за Чаганкой. Пару раз он брал нас собой зажигать бакены. Кому-нибудь доводилось зажигать бакены на Иртыше? Его потрясающая “моторка”, с чем-то вроде кочегарки в качестве мотора, с черной трубой, из которой валит дымок, тарахтящая особым образом, звук этого тах-тах-тах ни с чем не спутаешь. В качестве световых сигналов на бакенах использовалось что-то вроде керосиновых ламп, я уже плохо помню. Бакены зажигала Люда, я же просто наслаждалась созарцанием этого процесса: темные деревья на берегу на фоне багрово-рыжего заката, черная, несущаяся стремительным потоком вода, умиротворяющее тах-тах-тах, и Семен расслабленно сидящий на носу, дымя цигаркой и ухмыляясь чему-то своему…
К дебаркадеру сверху местами были проложены деревянные мостки. Берег там был довольно крутой и высокий (интересно, это действительно так, или у меня было просто такое восприятие?). Приезжающим с чемоданами снизу выбираться наверх было довольно сложно. Потом чья-то добрая душа распорядилась проложить бетонную лестничную арматуру. Про перила как-то никто не подумал, а арматура это со временем под собственной тяжестью сползла и перекосилась (она была составная), и подниматься по ней стало в принципе даже небезопасным. Как-то довелось наблюдать довольно интересную картину: из очередной “Ракеты”, спотыкаясь, вывалились два в стельку пьяных товарища с “командировочными” чемоданчиками в руках и пошли брать приступом то, что у нас называлось лестницей. Причем, первый, сразу оценив обстановку, сразу опустился на четыре точки и медленно и осторожно начал взбираться наверх. Второй же отважно и весело с разбегу кинулся на приступ, насмехаясь над первым. Опередив его почти на корпус (в горизонтальном состоянии), второй потерял равновесие, и кубарем скатился к исходной точке. Первый продолжал поступательное движение. Второй повторил попытку с разбегом. Кончилась она почти тем же, за исключением того, что падение произошло с более высокой точки. Первый все полз. Третья попытка нетерпеливого смельчака закончилась фиаско уже почти у финиша. Первый же, закончив подъем, гордо поднялся в весь рост, как альпинист, взявший Эверест, и протянул руку с укоризненно указующим перстом в сторону своего неудачливого собрата. Эту картина, подтверждающая народную мудрость типа“тише едешь, дальше будешь” (а еще говорят “торопись медленно”) запомнилась своей монументальностью. Народ тихо веселился внизу, наблюдая за происходящим.
Перед тем, как разъехаться в разные стороны для поступления в разные институты, разные города, мы прощались с дебаркадером. Был какой-то удивительно тихий вечер. И тут на реке со стороны пляжа из-за поворота бесшумно показалось ЧТО-ТО. Оно надвигалось на дебаркадер, как потустороннее явление из незнакомой сказки, от которого захватывало дух. Потом оказалось, что это было что-то вроде речного трамвайчика, какое-то новое слово речной техники. Таких здесь до сих пор не было. Шум его моторов был почти не слышен, в отличие от привычных “Ракет” и “Комет”, которые предвещали свое появление издалека, вот он и появился, как видение. Потом оказалось, что это вполне земное явление, и даже морячок на нем вполне симпатичный реальный паренек. Но до сих пор я почему-то вспоминаю этот трамвайчик как символ того рубежа, за которым закончилось детство.
Иртыш зимой – это лыжи. (Для меня). О , эти длиннющие солдатские лыжи с “мягкими” креплениями, которые могли одеваться на валенки! Они регулировались на любой размер, для пущей надежности подвязывались какими-то веревочками, на разную температуру у меня имелся дежурный набор различных мазей, и ходили мы налыжах при температуре от –25 до 0 градусов. Оптимальной считалось где-то минус 10 – почти весна (на солнце капало с крыш), а снег еше очень хорош. Люда на таких (или почти таких) лыжах умудрялась скатываться прямо с береговых круч (да еще через импровизированные трамплины), я же на такой авангардизм не отваживалась. В лучшем случае где-то с середины. Я любила другое.
По воскресеньям, собрав собойку со снедью мы отправлялись в БОР. Бор – это серьезно. Таких боров, с огромными, разделяпистыми во все стороны соснами, с холмами, созданными как-будто нарочно для неспешного катания на лыжах, я больше нигде и никогда не видела. Причем сосны стояли с разумной экономией, как будто специально кем-то высаженные для того, чтобы неумелые лыжники не могли в них врезаться при спуске с очередного холма. Довелось мне потом побывать и в Карпатах, и в крымских горах, и на Домбае…(Куршавель, наверное, тоже хорошо, не знаю). Конечно, для того чтобы заниматься горнолыжным спортом эти варианты гораздо лучше. Для того, чтобы гордо “вышивать” по подобным курортам в горнолыжных костюмах, не зная при этом, с какого боку вставать на лыжы, наверное, тоже. Но почему никто до сих пор не раскрутил, как место неспешного здорового отдыха ЭТИ боры? Ведь именно ГОРНОлыжный спорт далеко не всем дилетантам одинаково полезен, особенно в смысле сохранности опорно-двигательной системы. А тут глядишь, может и тусовка, приезжающая на подобные курорты только чтобы себя показать, начала бы наконец реально оздоравливаться, занимаясь лыжным спортом…
Лыжи до Иртыша несли в руках (Я): спуститься сверху на лед на лыжах для меня было нереально, а завязывать-развязывать на морозе по нескольку раз тесемочки на пресловутых креплениях –себе дороже. В принципе,чаще всего я лыжи одевала уже только на острове – пробираться на почти двухметровых полосках дерева сквозь ледяные торосы, которыми замерзал Иртыш было небезопасно уже для лыж – они могли просто поломаться на очередном торчащем вертикально куске льда. (И вообще когда я читала книжки, где описывалось, как дети катаются на коньках по замерзшему на реке льду, то очень слабо себе представляла, как они это делают – в памяти вставала НАША замерзшая река, по которой не то что проехаться на коньках – пройти пешком было довольно утомительно). Зато потом… Через остров, потом на “ту” сторону (там поверхность замерзшей реки была почему-то не такая шершавая), потом по степи уж не знаю сколько, причем морозный ветер всегда почему-то дул в одну и ту же сторону, заставляя выворачивать лицо в сторну, так что иногда мчались почти вслепую, благо лыжня была гладкая и без препятствий. Кажется, путь был неблизкий, зато когда впереди показывалась опушка БОРА… Ослепительное солнце, ярко-зеленые лохматые (именно лохматые, а не как в европейских лесах – зеленые только на верхушке – там их слишком много и им тесно) сосны на фоне сверкающего снега…Снег, кстати, наверное из-за постоянных морозов почти не крошился – упавшие снежинки долго могли пролежать в первозданном виде, пока их не примнут чьи-нибудь следы, и вдетстве, аккуратно взяв их их на варежку, можно было любоваться этими совершенными созданиями природы. А на солнце иногда получался потрясающий эффект – эти девственные снежинки сверкали гранями и под определенным углом можно было различить каждую из них в отдельности, даже не обладая при этом совершенным зрением. Снег в бору был какой-то голубой – небо в нем отражалось, что-ли, пробегая сквозь рассеянную тень сосен…А главное – никакого-ветра! На солнечной стороне вообще можно было загорать – эффект как в горах – тепло и снежно. Сосны, как я уже упоминала, стояли с разумной экономией, поэтому были широкие и толстые, и на них можно было залазить. Накатавшись вдоволь, мы забирались на одну из них и подкреплялись взятыми из дому припасами. Как-то нас застал за этим занятием папин сослуживец, который меня знал (да, бор этот посещали не только мы – были в Городке еще любители этого дела) Папа мне потом передавал его слова: “Удивляюсь я на вашу дочь – другие девушки ее возраста вечерами по Бродвею дефилируют, а она с подругами по дервьям лазит…” С чего он взял, что одно исключает другое?… “Дефилировать” по Бродвею я тоже любила…
Еще бытовала фраза “Гулять на Иртыш”. Зимой в основном “гуляли на Остров”. По выходным можно было наблюдать, как одна цепочка гуляющих пробиралась по торосам на Остров, другая брела назад. Вскоре после ледостава, образовывалась хорошо утоптанная народная тропа. Жгли костры, поджаривали хлеб и колбасу, кто-то жарил шашлыки. Вообще составляющей частью зимней прогулки на остров был, как правило, костерок, пусть даже небольшой. Холодно все же!
В остальные времена года гуляли “до Чаганки”. Чаганка – пересыхающая речка с довольно широкой поймой. Она служила естественной границей для подобного рода прогулок. Внизу росли какие-то кусты, деревья, лежали камни, если выбрать там уютное местечко и какое-то время сидеть в нем неподвижно, на свет божий вылазили ящерицы и тоже застывали в неподвижности, глядя на пришельцев с вполне объяснимым недоумением. За Чаганкой стоял дом Семена и еще какое-то загадочное круглое строение стратегического назначения. Если рассматривать его с позиции эстетики – то оно здорово вписывалось в пейзаж – все-таки архитекторы тогда то ли на подсознательном уровне, то ли вполне осознанно понимали, что жизнь состоит не только из сугубо рациональных вещей. Как-то, забравшись туда, мы набрались наглости, и заглянули внутрь. Помню какого-то солдатика, который принес нам воды (наверное, мы попросили пить). Внутренний дворик этого сооружения показался мне тогда тоже очень симпатичным. Что это было, и для чего оно было вынесено за пределы цивилизации, я не знаю до сих пор.
До Чаганки можно было гулять двумя путями: “по низу” –собственно вдоль Иртыша, мимо Родника, через пляж, и “по верху”, любуясь на Иртыш с высоты обрывов. В первом случае путь шел в тени деревьев, к тому же по пути можн было сделть остановку на Роднике, утолить жажду. Летом это было нелишне. Родник настолько обильно орошал близлежащую территорию , что понадобилось даже проложить специальный проход, чтобы не замочить ноги в зоне его протекания. Там росла густая трава, взявшиеся неизвестно откуда огромные белые (почти садовые) въюнки, и вообще заросли кое-где напоминали чуть ли не джунгли. По верху со временем проложили бетонную дорожку. Связь между двумя “тропами здоровья” осуществлялаь в двух местах – возле родника, куда вел довольно пологий спуск, со временем тоже забетонированный, и в районе пляжа, где для спуска уложили уже упоминавшуюся мною в рассказе о дебаркадере бетонную лестничную арматуру без перил (второй экземпляр) в отличие от первой, она кажется, не очень покосилась со временем. Еще можно было гулять “посередине” – по склону – но это уже было удовольствие для экстремалов. (Но тропинка там тоже была!)
А еще “гуляли” в сторону дебаркадера, по берегу вдоль огородов, и за них. Но это в основном подрастающее поколение. В той стороне было два понтона, на которых находились насосы, качающие воду для полива огородов, на них можно было сидеть, свесив ноги в воду. От понтонов тянулись толстенные трубы, по которым можно было ходить, чтобы научиться сохранять равновесие. Трубы на каком-то отрезке висели в воздухе, держась неизвестно за что, высота была небольшая, но ощутимая. Внизу , как впрочем, почти везде, был песок, так что падать было не очень больно. (Честно говоря, я вообще не помню, чтобы я падала – кажется, трубы были достаточно толстые) В том же районе находились лодочные гаражи счаствливых владельцев моторок. Лодка на Иртыше – это свобода передвижения. Интересно было наблюдать, как обладатель движимой собственности, гордо разрезающей гладь Иртыша при использовании ее по прямому назначению, спускает или поднимает затем ЭТО в родной гараж. Скрипит лебедка, лодка по каким-то полозьям, тяжело и неуклюже, словно не желая возвращаться, еле втягивается в черную пасть родного для нее дома… Хрусь (или бах!) – втянулась. Дверь закрывается.Спи, родная. Зато вниз… Он ее удерживает, а она рвется – скорей, скорей, в родную стихию! Погоди, дура, не торпись, разобъешься! (Вообще понятно, конечно, что причиной всему сила тяжести, но внешне все выглядело именно так)
Вдоль обрыва в той стороне размещались колонии ласточек-береговушек. Они жили в норках, продолбленных в отвесных склонах. Как-то, будучи еще маленькой, я попыталась достичь “дна” этой норки. Вернее не дна, а конца созданного птичкой тоннеля – они уходили вглубь горизонтально. Моя рука стенки не достала, так что насколько глубоко они прорубаются внутрь, подобно шахтерам, я не знаю. Если идти по-над обрывом, то они летали рядом практически на уровне вытянутой руки.
И еще со склонами Иртыша у меня связано одно воспоминание. Была уже весна. Снег растаял почти везде, кроме этих склонов. Огромные потемневшие массы как бы продолжали ровную поверхность сразу за обрывом, затем резко спускаясь к Иртышу. Они казались плотными и устойчивыми. Черт знает почему, мне всегда хотелось на них ступить. И вот как-то раз решилась. Естественно не одна. С подругой. Помню, у нее было ослепительно-розовое лохматое пальто.(Лет нам было по 12-13, или что-то около того) На мне тоже было что-то приличное. И вот мы пошли на эксперимент. Пару шагов сделали вполне успешно, а на третьем обе провалились по пояс. Причем эффект был, как в болоте – чем больше барахтаешься, тем больше вязнешь. Попытка вернуться назад привела к тому, что там, где мы вроде прошли изначально без проблем, мы стали тоже увязать и проваливаться еще глубже. Вообще сейчас понимаю, что мы могли там исчезнуть без следа, нас до полного стаивания снега просто не нашли бы. Но тогда, мало что соображая на ЭТОТ счет, наконец выбравшись каким-то непостижимым образом из этой ловушки, больше всего мы ужаснулись состоянию своей одежды. Иринино розовое пальто… Больше оно не было ослепительно розовым. Снег, смешанный то ли с черной землей (откуда там специально для нас взялась черная земля?), то ли с сажей (откуда там специально для нас взялась сажа?) уничтожил этот цвет, казалось, что окончательно. Я выглядела не лучше, разница была только в том, что на мне было что-то более темного цвета, поэтому картина разрушения была не столь впечатяюща. Что ей сказали родители по этому поводу при возвращении домой – не знаю до сих пор. Мне же досталось по полной программе. Соврать что-то удобоваримое я не догадалась, а когда в ответ на мамин возглас “Что случилось?!” рассказала все как есть , то получила и за собственную дурость, и за испорченнную одежду, и за то что полезла, и за то, что выбралась, и прочая и прочая и прочая… Кажется, меня даже первый и последний раз в жизни пытались наказать каким-то бабушкиным способом: поставили на колени на крупу. Правда, очень ненадолго, кажется согнали с нее почти сразу же, потому что в чем заключалось это “наказание” я тогда не поняла – боли почти не успела почувствовать. Но этот случай запомнился надолго, причем не столько тем, что я по своей дурости чуть не погибла, втянув в это дело подругу, сколько маминым праведным гневом. Как я ее сейчас понимаю! Типа”Утонешь – домой не приходи…”
ДЕТСКИЙ САД
Про школу отзывов много. Про детсады – ни одного. А зря. Кто из ходивших в чаганские детсады может вспомнить про этот период своей жизни? Разве и ЗДЕСЬ нечегосказать?.
Это было что-то особенное. (Сейчас понимаю, что что-то особенное, поскольку прошла это заново вместе сос своей дочерью, и есть с чем сравнить).
Во-первых, утренники. Дежурных было, кажется, четыре (или 5?): Новый год, 8 марта, Первое мая, 7ноября. Еще обязательно, что-то готовили на 23 февраля (а как же иначе - праздник пап!). Кажется, был еще просто “осенний утренник”. Отведя один, начинали готовиться ко второму. Вся садовская жизнь протекала в бесконечной подготовке. Мы, дети, постоянно что-то разучивали – стихи, песни, танцы, наши мамы постоянно делали костюмы. К осеннему празднику мы увешивались бумажными листьями, к новому Году (самый сложный вариант) - усыпали блестками марлевые пачки – и сооружали картонные короны – это называлось Снежинки (еще были “индивидуальные заказы” – Царевна-лягушка, Лиса и т.п. – это вообще был высший пилотаж по части изобретательства – из практически ничего соорудить великолепный карнавальный костюм). Причем блестки… Не знаю у кого как – моя мама била елочные игрушки и каким-то образом лепила осколки на основу.(Насколько я помню, она была такая не одна) Получалось красиво. В процессе эксплуатации это все осыпалось, но несчастных случаев типа порезов или попадания в глаз я не помню. Наверное, игрушки разбивались достаточно мелко. Позже, будучи в школьной редколлегии, мы таким же образом оформляли новогодние стенгазеты.
К майским праздникам, помню, мама мастерила для меня какие-то огромные бабочкины крылья. И еще к первому мая обязательным атрибутом были веточки, украшенные искусственными цветами – сказывалась видимо чья-то ностальгия по “яблоням в цвету” – в Чагане яблони не росли. Особым изыском считались многлепестковые произведения из белых салфеток, с красным или розовым бумажным язычком посередине в качестве пестика. А уж если удавалось достать красные чернила и расцветить каждый лепесток… Скрепляли их тонкой проволочкой и прикручивали к веточке, обычнр тополиной. Веточки специально подготавливали – задолго перед праздником ставили в воду, чтобы они покрылись зелеными листочками. Вообще, когда такую красоту несли в руках на первомайской демонстрации – действительно возникало ощущение праздника.
В один из утренников изображали дружбу народов, и я, естественно, была белорусской, чем чрезвычайно была довольна (тогда, с подачи мамы, я Белоруссию в качестве “исторической Родины” очень любила, причем эта заочная любовь длилась довольно долго). К ноябрьским праздникам – красные банты на грудь, завязанные особым образом.
Вообще, с этой позиции воспитатели нашим мамам скучать не давали (Папам, впрочем, тоже, но об этом отдельно). Да и мы, как я уже упоминала, без дела не сидели. Поэтому когда моя дочь пошла в детский сад, я готовилась примерно к тому же. Увы! (Или ура?) Два (или три) относительно”карнавальных” костюма за все время, пара-тройка локальных праздников… Когда дочь в шесть лет “приписали” к школе, вообще получилось странно – ДДУ считало, что дети уже “не ихние”, а школе было некогда, что-ли, и в результате, будучи в музыкальном(!) классе, дети за весь год не имели ни одного праздника, сделанного своими силами. В наших же детсадах это было что-то грандиозное. Мамы по возможности старались присутствовать на всех наших выступлениях, мы жутко волновались, все мишурное великолепие не без помощи взрослых крепилось на себя и начинался Праздник. Мамы (иногда и папы) были зрителями. Иногда участниками, особенно на новогодних утренниках. Кто еще мог изображать Дедов Морозов? Снегурочками были сами воспитатели. Еще были Хозяйками медной горы и проч. Сценарии праздников, уж не знаю, кем разрабатывались, но праздники каждый раз получались разные, а поскольку основными участниками и действующими лицами были дети – то очень захватывающие.
На детсадовских новогодних праздниках моей дочери я была дважды – оба раза они проходили с участием приглашенных “артистов”, оба раза по одному и тому же сценарию, дети чинно сидели на стульчиках, время от времени выходя, чтобы рассказать стишок или чинно станцевать что-то трогательно-простенькое, заученное на все случаи жизни. Я так и не поняла, до какой степени им это было вообще интересно. Наши же “Праздники” каждый раз превращались в умопомрачительное действо. Помню, на майские прздники был такой ритуал – в конце представления под каим-то предлогом приносили огромный картонный тюльпан, он раскрывался - и из него ПОЯВЛЯЛАСЬ ДЕВОЧКА! Выбирали, конечно, самую красивую и маленькую из нас, и мы ее знали, и все равно это каждый раз это имело успех и поэтому повторялось (при мне, во всяком случае), почти каждый год (кажется, только это и повторялось в наших весенних утренниках), и все равно каждый раз захватывало дух от предвкушения ЧУДА. А новогодние “действа” – это вообще…А как украшался зал! К каждому празднику что-то свое. Вытаскивались какие-то расписные картоны (причем разрисовывали их, кажется, отнюдь не профессиональные художники – обходились своими силами), на окна наклеивалось или рисовалось что-то соответствующее случаю, причем посильное участие в этом принимали дети – осенью листочки, весной – цветочки, зимой – снежинки…. Мы вообще много мастерили. Какие-то домики из бумаги, урашенные ватой в качестве снега – зимняя сказка, сложносочиненные корзиночки, открытки родителям на праздники… На все это требовались “расходные материалы”. Многое приходилось “доставать”. Помню, мама откуда-то притащила “золотую” и “серебряную” бумагу. Вот было счастье! А еще была “бархатная” бумага – особый шик, расходовалась крайне экономно и осторожно. Много читали. Пушкин, Толстой (детские рассказы, естественно)… Играли, естественно. Очень много рисовали. Были среди нас и свои “гении”. Сережка Кострыкин например. Тогда мне казалось (и не одной мне), что рисовал он как бог. Мы с ним дружили до второго класса, потом его родителей куда-то перевели. Очень одаренный был мальчик. Стал ли он художником, как ему прочили?...
Было много цветов. Летом на клумбах - -весь садик в цветах, зимой – на подоконниках. Я не помню выдающихся комнатных цветов в детсаду моей дочери, (может они и были – просто не помню). А вот китайскую розу в своем детсаду запомнила. Кажется, там в каждой (или почтив каждой) группе стояло по такой розе. Огромная кадка, в ней не менее огромное растение. Цвело редко, зато впечатляюще. Крупный красный цветок, почему-то один (максимум два). Мне страшно хотелось его потрогать, хотя нам запрещали, и один раз я не выдержала. Дотронулась, а он то ли до этого был надломлен, то ли еще что, короче оторвался. Я испугалась, положила его в кадку, а кто-то увидел и наябедничал. Мне попало. Оправдываться было, естественно, бесполезно, да меня особо и не слушали. Может, потому я и запомнила ту китайскую розу…
Весной выращивали лук. К каждого была баночка, в ней своя луковичка, и мы с замиранием сердца следили, как из ее макушки постепенно появляется зеленый носик. В один прекрасный день зелень торжественно срезали, и в обед объявляли, что именно в ЭТОМ супе (салате) находится то, что мы вырастили своими руками. До сих пор я ранней весной выращиваю зеленый лук на гидропонике – в продаже, в отличие от советских времен, он в это время если и появляется, то почему-то по цене дороже бананов…
Спален как таковых не было. У каждого была своя раскладушка, и после обеда мы ими гремели, расстилая постель. После тихого часа все убиралось. Тихий час я не любила. Я не могла спать днем, а вылежать тихо два или полтора часа днем было сложно и на меня постоянно ругались. Еще я не любила есть. А кормили усиленно. Кстати, из детсадовских блюд: гороховый суп и гренки – гренки готовились из мелко нарезанных кусочков хлеба, подсушенных в духовке – очень удачное сочетание, которое тоже использую до сих пор.
Всяко конечно было. И детские обиды, и проблемы, которые тогда были неразрешимыми, а сейчас кажутся смешными, и радости, и все…как у всех. Хотелось бы поблагодарить наших наставников, которые с душой подходили к своему делу – учителей, как правило помнят, воспитателей забывают. Я тоже почти никого не помню – Виктория Федоровна, Людмила Сергеевна (эта была строгая, я ее побаивалась)…Но благодаря именно им мы первый раз узнали о многих вещах, которые, как казалось потом, знали с самого рождения. И читать-писать, кстати, многие из нас научились там же – нас очень хорошо подготовили к школе – не надо было никакой “нулевки”, что была у моего ребенка – гибрида детсада и школы, в случае с моей дочкой – не совсем удачного, если не сказать больше.
Единственное “темное” пятно из той жизни: как-то нас учили рисовать узоры красками. Я нанесла краску на еще не высохший фон, она, естественно расплылась.У моей соседки случилось то же самое. И у меня и у нее получилось безобразно. Взглянув друг на друга, мы, не сговариваясь, смяли листочки и попытались их спрятать. Не удалось, и нас заклеймили публично, как нарушивших установленный порядок. В общем-то ерунда – ну заклеймили и заклеймили, мы все забыли чуть ли не наследующий день. Произошло это, кажется в средней группе. Как же мы были неприятно изумлены, когда в выпускном детсадовском альбоме среди множества своих рисунков, которые для нас заботливо сохранили и подобрали наши наставники, и я, и она обнаружили эти смятые заляпанные листки! Кажется, я даже расплакалась…ЭТОТ праздник был испорчен…До сих пор не могу понять – кто и из каких соображений сохранил и вставил в красивый красочный альбом памяти о первой общественной жизни ЭТО…А может, это был высший пилотаж от педагогики, который я тогда просто не поняла – мол имей в виду, девочка –НИЧЕГО на этом свете не забывается и не проходит даром…
ШЕСТНАДЦАТЫЙ
Что это такое? Военный объект плюс жилой сектор. Это все, что я о нем знаю. С ним у меня связано два момента:
1.Не помню, по какой причине мама взяла меня с собой на вызов (я, кажется, упоминала, что работала она участковым педиатром) Ехали на “скорой”. И вот посреди степи показались ворота. Ворота внушительной аркой обрамляли дорогу. Вообще мне они показались тогда очень фундаментальным сооружением (хотя, может быть, это было далеко не так). Этакие “вратв в рай” (примерно как у Задорнова). Причем забора не было никакого. Вообще. Бескрайняя степь и дорога, ведущая прямо в эти врата. И больше ничего. Картина, достойная кисти Дали (или кого-нибудь еще). А, главное, возле ворот стоял часовой. И строго у всех спрашивал документы. То ли у моей мамы, то ли у водителя документы были не в порядке, и нас долго не хотели пропускать. Помню, меня сразу же обуяло дикое любопытство и страх одновременно – что же там такое, доступное только избранным и вдруг мы с мамой и водителем окажемся в “недостойных”? И тут же мысль: “А мы же тогда можем съехать с дороги и проехать в другом месте!” Повторяю, кругом была степь а по части проходимости для автомобиля, насколько я знаю, ровная и твердая поверхность, каковой эта степь и являлась, особых проблем не вызывает. Это даже я сообразила своим пятилетним (или около того) умишком. Потом над нами все-таки сжалились, и мы гордо проехали через ворота. За воротами оказалось все примерно тем же самым, что и перед ними потом мы подъехали к каким-то домикам, и я испыттала некоторое разочарование. Впрочем, расстроилась не сильно – нас пропустили и это тогда показалось главным. Водитель потом прокомментировал ситуацию: ”Тут по степи заезжай, где хочешь, чего они дурью маются”. Наверное, он был прав, но формальности – дело святое.
2.В детстве я очень любила кошек. Я их притаскивала отовсюду в неограниченных количествах. (Но о кошках отдельно). Наконец мама не выдержала и после очердной ездки в Шестнадцатый принесла в дом нечто, завернутое в какую-то лиловую тряпочку. Сказала, что это передали лично мне из Шестнадцатого городка (я потому и запомнила). Когда тряпочку развернули, оттуда выскочил сине-лиловый котенок. Я испытала шок и восторг одновременно. Лиловый котенок – это нечто! Оказывается, в Шестнадцатый НЕДАРОМ просто так никого не пускают!
Все оказалось гораздо проще – просто тряпка, в которую завернули котенка, была очень линючей. Загадочный зверь оказался обычной черно-белой кошечкой, впрочем очень симпатичной. Прожила она у нас, к сожалению недолго – упала с балкона (третий этаж) и, вопреки всем кошачьим законам, разбилась насмерть
Из серии “В МИРЕ ЖИВОТНЫХ»
В первую очередь КОШКИ
Кошки (и коты) в Городке были в основном сибирской породы (какими они еще могли быть В Северном Казахстане, который до революции являлся Южной Сибирью!). Преимущественная расцветка – буро-полосатая. Лохматость повышенная (Холодно все же бывало у нас там!). Размер – для котов очень не маленький. Отличительные черты характера – независимость и самостоятельность. Отличались ПОВЫШЕННОЙ самостоятельностью. На «большой земле «сибиряки» выделены в отдельную породу (впрочем, кажется, не признанную международными авторитетами) и встречаются нечасто даже среди заядлых «кошатников». В Городке же полудикий уличный котяра – тигровой расцветки и внушительных размеров, причем «в меру упитанный» – предмет восхищения на кошачьих выставках в «большом» мире – явление вполне обычное. У нас в доме постоянно жили эти представители животного мира. Кого-то притаскивала я, кто-то сам прибивался. Эти вели самостоятельную жизнь, приходя домой в основном только поесть и отоспаться. И еще размножиться, обеспечив при этом потомству сносные условия. Обеспечить счастливое детство, так сказать. Одна из наших «сибирячек», Принцесса, считала своим долгом разродиться в среднем раз в три месяца. Может, именно в связи с этим она питалась исключительно сырым мясом и была невообразимо худой (для кошки). Красоту ее, это впрочем, никак не портило и на успехе у мужского пола, к сожалению не отражалось. Понятия «стерилизация домашних животных» тогда (в нашей среде, во всяком случае) не было, а кошка эта, похоже поставила себе цель обеспечить своим потомством все население Городка. Что называется «Каждой семье по котенку». Мы как могли, ей содействовали, но с тех пор на предложение «возьмите кошечку» – у меня срабатывает рефлекс: «А что потом делать с котятами ?…»
Что делала с ними в конечном итоге мама, я даже не скажу. Каждый раз выкручивались по-разному, но одно могу сказать твердо – на улицу никого не выбрасывали и под дверь никому не подбрасывали. Потом Принцесса, (честно говоря, к нашему облегчению), куда-то делась.
Потом был период одомшнивания уличных котов. Их объединяло одно качество – самостоятельность. В туалет – только на улицу. Просились конкретно, даром, что иногда приходилось спускаться до первого этажа, чтобы выпустить Его(илие Ее) величество. Назад – или забегали в подъезд с с входящими людьми (если дверь была закрыта – обычно она почему-то всегда была настежь - какие там кодовые замки! Я даже знаю людей, которые ключи держали под ковриками – воровство являлось ЧП вселенского масштаба, а случаев грабежа я в то время вообще припомнить не могу) Еще был вариант возвращения домой: если дверь подъезда оказывалась закрытой – кот просто садился под балконом и орал. Как они определяли нужный балкон, не знаю. Мы лично своих узнавали по голосу и спускались вниз – теперь уже впустить Его(Ее) величество. При отъездах в отпуск проблем типа «с кем его оставить?» не возникало. Выпускали на улицу, соседей просили подкармливать - и все! При возвращении на первое же (ну, или второе) «кис-кис-кис» в пространство к тебе из ниоткуда выбегало твое полосатое счастье, причем, как правило, очень неплохо выглядещее. Кажется, к ним даже грязь не приставала – особенность породы, что-ли?
Один кот нам достался по наследству – кто-то уезжал – кажется, фамилия их была Багдасаровы. Он звался Томом и был из типичных «сибиряков». Отличался повышенной задиристостью и, как следствие, успехом у дам. По этому без улицы просто не мог сушествовать. Если по каким-то причинам не выпускали – садился под окно и орал до тех пор, пока у кого-нибудь не лопалось терпение и тогда кот торжествующе мчался вниз по лестнице. При этом если по пути встречался собрат, то тогда вниз скатывался орущий клубок из кошачьих тел. Кажется, Том набрасывался сразу, без обычных для кошачъих баталий прелюдий. Узнавали мы его по разорванному уху. В период кошачьих свадеб мог пропадать по нескольку дней. Забеспокоившись, мы его вызывали довольно оригинальным способом: Том очень любил вареные яйца и спокойно не мог переносить характеный звук этого разбиваемого сваренного врутую продукта. На это звук он мчался из ниоткуда, как только его слышал. И когда мы, подходя к двери подвала (где он обычно обитал во время загулов), занимались странными на первый взгляд манипуляциями – имитировали именно эту «музыку» – мы знали, что делали. Бросив всех своих дам и соперников, наш питомец являлся к нам почти сразу. Правда, только на побывку.
Потом он заболел. Что-то типа лишая. Мы его честно лечили в меру своих сил. Мама мазала его зеленкой и еще чем-то, чтобы не рвался на улицу в таком виде, пыталась колоть димедролом (что его, впрочем, ничуть не останавливало), в конце концов он ушел и пропадал что-то около полугода. Потом вернулся. Здоровый. Мы тогда только приехали из очередного отпуска. Пришел в первый же день после нашего возвращения. Мы не поверили своим глазам по двум причинам – во-первых, что здоровый, во-вторых, что вообще живой. Но разорванное ухо и вообще – как же не узнать своего кота! Радости не было предела, но недолго – вскоре он опять заболел.Тем же. Потом опять ушел. На этот раз – окончательно.
В конце-концов мы решили завести «порядочного кота» и воспитать его с пеленок. Этот, последний, Тишка, - был взят «ребенком», улицы вообще не знал, и вообще был очаровательным котиком характерной «сибирской» расцветки. О домашних котах такого типа можно рассказывать бесконечно – обычно они становятся полноправными членами семьи, деля с хозяевами все радости и беды. Наш не избежал этой участи.. Когда мы уезжали насовсем из Городка, то оставили его в Семипалатинске у бабушки – животных она вроде любила, жила в частном секторе – в общем, мы за него были спокойны. Напрасно. Вскоре бабушка поехала к кому-то погостить (на пару месяцев), а Тишку забыла выпустить из дома. Там он и умер - от голода.
СОБАКИ
Породистых собак в Городке было мало, и их все знали в лицо. В Городке вообще многих животных знали в лицо, причем некоторых лучше, чем людей. В в одной из тем прочитала байку о штурмане, котрый отвез кота в Ташкент, а в Ташкенте кота «общие знакомые» (кота и штурмана) узнали и «вернули на Родину» и не удивилась Такое вполне могло быть – повторяю – в сообществах, подобных нашему (тогдашнему), друг друга хотя бы в лицо знают почти все, причем это относится и к животным тоже. Грэй – огромный серый дог, вызывающий всеобщее восхищение, Дэзи, пятнистый спаниель (полноценный – в смысле пригодный для охоты – не коккер), с потрясающими ушами и симпатичной мордой - пожалуй и все. Остальные были объединены под общим названием «чаганский дворянин». Самой оригинальной из всех, которых я знала в то время, была собачка, доставшаяся нам по наследству практически вместе с квартирой на ул. Ленина, в которую мы переехали, когда мне было лет 12. (Вообще за ее жизнь, у нее, кажется сменилось несколько хозяев, не менялось только место проживания) По-моему, ее тоже все знали в лицо. Не знать ее было невозможно. Небольшая, ослепительно рыжая (с белой манишкой и кончиками лапок), с типично лисьей мордочкой, очень широкая в»груди» и узкими «бедрами». Над телом почти квадратного формата бодро торчал завернутый колечком маленький пушистый хвостик. Мощный торс заканчивался тоненькими изящными лапками, (точнее –ножками) довольно короткими для ее довольно массивного для ее роста тела Гладкая густая шерсть на спине почему-то лежала ровной волнистой «укладкой», которая без всяких парикмахерских ухищрений вглядела так, будто собачку только что вывели от стилиста. Внешность настолько оригинальная, что была бы достойна для выведения новой породы, если бы этим кто-то захотел заняться. Но говорят, из всех ее пометов ни один из щенков не родился похожим на нее. Нам она досталась уже в возрасте, и при нас детей у нее немогло быть. (Когда нам ее «передавали», то кажется, говорили, что ей тоже лет 12, как и мне тогда было). Помимо внешности Белка (звали ее именно так) отличалась характером и поведением. Это была личность Собаки вообще все личности, каждая по своему (как
ДЕБАРКАДЕР. Мальчишки летом с наго ныряли, рискуя свернуть себе шею. У нас с подругой было развлечение – встречать и провожать ракеты. Местные морячки знали нас в лицо. Иногда нам даже позволялось принять канат для швартовки. Поэтому я запомнила слово”кнехта” – тумба, на которую заматывался этот канат. Мы дружили с Семеном. (Вернее дружила моя подруга, Люда Анищенко, я была при ней. Люда вообще была очень спортивная девушка – мне до нее было далеко. У ее отца была моторка, у нее самой – байдарка, и,как следствие, свои приключения, но о них она расскажет сама, если захочет). Семен был смотрителем дебаркадера и бакенщиком по совместительтву. Жил он особняком, в домике на берегу за Чаганкой. Пару раз он брал нас собой зажигать бакены. Кому-нибудь доводилось зажигать бакены на Иртыше? Его потрясающая “моторка”, с чем-то вроде кочегарки в качестве мотора, с черной трубой, из которой валит дымок, тарахтящая особым образом, звук этого тах-тах-тах ни с чем не спутаешь. В качестве световых сигналов на бакенах использовалось что-то вроде керосиновых ламп, я уже плохо помню. Бакены зажигала Люда, я же просто наслаждалась созарцанием этого процесса: темные деревья на берегу на фоне багрово-рыжего заката, черная, несущаяся стремительным потоком вода, умиротворяющее тах-тах-тах, и Семен расслабленно сидящий на носу, дымя цигаркой и ухмыляясь чему-то своему…
К дебаркадеру сверху местами были проложены деревянные мостки. Берег там был довольно крутой и высокий (интересно, это действительно так, или у меня было просто такое восприятие?). Приезжающим с чемоданами снизу выбираться наверх было довольно сложно. Потом чья-то добрая душа распорядилась проложить бетонную лестничную арматуру. Про перила как-то никто не подумал, а арматура это со временем под собственной тяжестью сползла и перекосилась (она была составная), и подниматься по ней стало в принципе даже небезопасным. Как-то довелось наблюдать довольно интересную картину: из очередной “Ракеты”, спотыкаясь, вывалились два в стельку пьяных товарища с “командировочными” чемоданчиками в руках и пошли брать приступом то, что у нас называлось лестницей. Причем, первый, сразу оценив обстановку, сразу опустился на четыре точки и медленно и осторожно начал взбираться наверх. Второй же отважно и весело с разбегу кинулся на приступ, насмехаясь над первым. Опередив его почти на корпус (в горизонтальном состоянии), второй потерял равновесие, и кубарем скатился к исходной точке. Первый продолжал поступательное движение. Второй повторил попытку с разбегом. Кончилась она почти тем же, за исключением того, что падение произошло с более высокой точки. Первый все полз. Третья попытка нетерпеливого смельчака закончилась фиаско уже почти у финиша. Первый же, закончив подъем, гордо поднялся в весь рост, как альпинист, взявший Эверест, и протянул руку с укоризненно указующим перстом в сторону своего неудачливого собрата. Эту картина, подтверждающая народную мудрость типа“тише едешь, дальше будешь” (а еще говорят “торопись медленно”) запомнилась своей монументальностью. Народ тихо веселился внизу, наблюдая за происходящим.
Перед тем, как разъехаться в разные стороны для поступления в разные институты, разные города, мы прощались с дебаркадером. Был какой-то удивительно тихий вечер. И тут на реке со стороны пляжа из-за поворота бесшумно показалось ЧТО-ТО. Оно надвигалось на дебаркадер, как потустороннее явление из незнакомой сказки, от которого захватывало дух. Потом оказалось, что это было что-то вроде речного трамвайчика, какое-то новое слово речной техники. Таких здесь до сих пор не было. Шум его моторов был почти не слышен, в отличие от привычных “Ракет” и “Комет”, которые предвещали свое появление издалека, вот он и появился, как видение. Потом оказалось, что это вполне земное явление, и даже морячок на нем вполне симпатичный реальный паренек. Но до сих пор я почему-то вспоминаю этот трамвайчик как символ того рубежа, за которым закончилось детство.
Иртыш зимой – это лыжи. (Для меня). О , эти длиннющие солдатские лыжи с “мягкими” креплениями, которые могли одеваться на валенки! Они регулировались на любой размер, для пущей надежности подвязывались какими-то веревочками, на разную температуру у меня имелся дежурный набор различных мазей, и ходили мы налыжах при температуре от –25 до 0 градусов. Оптимальной считалось где-то минус 10 – почти весна (на солнце капало с крыш), а снег еше очень хорош. Люда на таких (или почти таких) лыжах умудрялась скатываться прямо с береговых круч (да еще через импровизированные трамплины), я же на такой авангардизм не отваживалась. В лучшем случае где-то с середины. Я любила другое.
По воскресеньям, собрав собойку со снедью мы отправлялись в БОР. Бор – это серьезно. Таких боров, с огромными, разделяпистыми во все стороны соснами, с холмами, созданными как-будто нарочно для неспешного катания на лыжах, я больше нигде и никогда не видела. Причем сосны стояли с разумной экономией, как будто специально кем-то высаженные для того, чтобы неумелые лыжники не могли в них врезаться при спуске с очередного холма. Довелось мне потом побывать и в Карпатах, и в крымских горах, и на Домбае…(Куршавель, наверное, тоже хорошо, не знаю). Конечно, для того чтобы заниматься горнолыжным спортом эти варианты гораздо лучше. Для того, чтобы гордо “вышивать” по подобным курортам в горнолыжных костюмах, не зная при этом, с какого боку вставать на лыжы, наверное, тоже. Но почему никто до сих пор не раскрутил, как место неспешного здорового отдыха ЭТИ боры? Ведь именно ГОРНОлыжный спорт далеко не всем дилетантам одинаково полезен, особенно в смысле сохранности опорно-двигательной системы. А тут глядишь, может и тусовка, приезжающая на подобные курорты только чтобы себя показать, начала бы наконец реально оздоравливаться, занимаясь лыжным спортом…
Лыжи до Иртыша несли в руках (Я): спуститься сверху на лед на лыжах для меня было нереально, а завязывать-развязывать на морозе по нескольку раз тесемочки на пресловутых креплениях –себе дороже. В принципе,чаще всего я лыжи одевала уже только на острове – пробираться на почти двухметровых полосках дерева сквозь ледяные торосы, которыми замерзал Иртыш было небезопасно уже для лыж – они могли просто поломаться на очередном торчащем вертикально куске льда. (И вообще когда я читала книжки, где описывалось, как дети катаются на коньках по замерзшему на реке льду, то очень слабо себе представляла, как они это делают – в памяти вставала НАША замерзшая река, по которой не то что проехаться на коньках – пройти пешком было довольно утомительно). Зато потом… Через остров, потом на “ту” сторону (там поверхность замерзшей реки была почему-то не такая шершавая), потом по степи уж не знаю сколько, причем морозный ветер всегда почему-то дул в одну и ту же сторону, заставляя выворачивать лицо в сторну, так что иногда мчались почти вслепую, благо лыжня была гладкая и без препятствий. Кажется, путь был неблизкий, зато когда впереди показывалась опушка БОРА… Ослепительное солнце, ярко-зеленые лохматые (именно лохматые, а не как в европейских лесах – зеленые только на верхушке – там их слишком много и им тесно) сосны на фоне сверкающего снега…Снег, кстати, наверное из-за постоянных морозов почти не крошился – упавшие снежинки долго могли пролежать в первозданном виде, пока их не примнут чьи-нибудь следы, и вдетстве, аккуратно взяв их их на варежку, можно было любоваться этими совершенными созданиями природы. А на солнце иногда получался потрясающий эффект – эти девственные снежинки сверкали гранями и под определенным углом можно было различить каждую из них в отдельности, даже не обладая при этом совершенным зрением. Снег в бору был какой-то голубой – небо в нем отражалось, что-ли, пробегая сквозь рассеянную тень сосен…А главное – никакого-ветра! На солнечной стороне вообще можно было загорать – эффект как в горах – тепло и снежно. Сосны, как я уже упоминала, стояли с разумной экономией, поэтому были широкие и толстые, и на них можно было залазить. Накатавшись вдоволь, мы забирались на одну из них и подкреплялись взятыми из дому припасами. Как-то нас застал за этим занятием папин сослуживец, который меня знал (да, бор этот посещали не только мы – были в Городке еще любители этого дела) Папа мне потом передавал его слова: “Удивляюсь я на вашу дочь – другие девушки ее возраста вечерами по Бродвею дефилируют, а она с подругами по дервьям лазит…” С чего он взял, что одно исключает другое?… “Дефилировать” по Бродвею я тоже любила…
Еще бытовала фраза “Гулять на Иртыш”. Зимой в основном “гуляли на Остров”. По выходным можно было наблюдать, как одна цепочка гуляющих пробиралась по торосам на Остров, другая брела назад. Вскоре после ледостава, образовывалась хорошо утоптанная народная тропа. Жгли костры, поджаривали хлеб и колбасу, кто-то жарил шашлыки. Вообще составляющей частью зимней прогулки на остров был, как правило, костерок, пусть даже небольшой. Холодно все же!
В остальные времена года гуляли “до Чаганки”. Чаганка – пересыхающая речка с довольно широкой поймой. Она служила естественной границей для подобного рода прогулок. Внизу росли какие-то кусты, деревья, лежали камни, если выбрать там уютное местечко и какое-то время сидеть в нем неподвижно, на свет божий вылазили ящерицы и тоже застывали в неподвижности, глядя на пришельцев с вполне объяснимым недоумением. За Чаганкой стоял дом Семена и еще какое-то загадочное круглое строение стратегического назначения. Если рассматривать его с позиции эстетики – то оно здорово вписывалось в пейзаж – все-таки архитекторы тогда то ли на подсознательном уровне, то ли вполне осознанно понимали, что жизнь состоит не только из сугубо рациональных вещей. Как-то, забравшись туда, мы набрались наглости, и заглянули внутрь. Помню какого-то солдатика, который принес нам воды (наверное, мы попросили пить). Внутренний дворик этого сооружения показался мне тогда тоже очень симпатичным. Что это было, и для чего оно было вынесено за пределы цивилизации, я не знаю до сих пор.
До Чаганки можно было гулять двумя путями: “по низу” –собственно вдоль Иртыша, мимо Родника, через пляж, и “по верху”, любуясь на Иртыш с высоты обрывов. В первом случае путь шел в тени деревьев, к тому же по пути можн было сделть остановку на Роднике, утолить жажду. Летом это было нелишне. Родник настолько обильно орошал близлежащую территорию , что понадобилось даже проложить специальный проход, чтобы не замочить ноги в зоне его протекания. Там росла густая трава, взявшиеся неизвестно откуда огромные белые (почти садовые) въюнки, и вообще заросли кое-где напоминали чуть ли не джунгли. По верху со временем проложили бетонную дорожку. Связь между двумя “тропами здоровья” осуществлялаь в двух местах – возле родника, куда вел довольно пологий спуск, со временем тоже забетонированный, и в районе пляжа, где для спуска уложили уже упоминавшуюся мною в рассказе о дебаркадере бетонную лестничную арматуру без перил (второй экземпляр) в отличие от первой, она кажется, не очень покосилась со временем. Еще можно было гулять “посередине” – по склону – но это уже было удовольствие для экстремалов. (Но тропинка там тоже была!)
А еще “гуляли” в сторону дебаркадера, по берегу вдоль огородов, и за них. Но это в основном подрастающее поколение. В той стороне было два понтона, на которых находились насосы, качающие воду для полива огородов, на них можно было сидеть, свесив ноги в воду. От понтонов тянулись толстенные трубы, по которым можно было ходить, чтобы научиться сохранять равновесие. Трубы на каком-то отрезке висели в воздухе, держась неизвестно за что, высота была небольшая, но ощутимая. Внизу , как впрочем, почти везде, был песок, так что падать было не очень больно. (Честно говоря, я вообще не помню, чтобы я падала – кажется, трубы были достаточно толстые) В том же районе находились лодочные гаражи счаствливых владельцев моторок. Лодка на Иртыше – это свобода передвижения. Интересно было наблюдать, как обладатель движимой собственности, гордо разрезающей гладь Иртыша при использовании ее по прямому назначению, спускает или поднимает затем ЭТО в родной гараж. Скрипит лебедка, лодка по каким-то полозьям, тяжело и неуклюже, словно не желая возвращаться, еле втягивается в черную пасть родного для нее дома… Хрусь (или бах!) – втянулась. Дверь закрывается.Спи, родная. Зато вниз… Он ее удерживает, а она рвется – скорей, скорей, в родную стихию! Погоди, дура, не торпись, разобъешься! (Вообще понятно, конечно, что причиной всему сила тяжести, но внешне все выглядело именно так)
Вдоль обрыва в той стороне размещались колонии ласточек-береговушек. Они жили в норках, продолбленных в отвесных склонах. Как-то, будучи еще маленькой, я попыталась достичь “дна” этой норки. Вернее не дна, а конца созданного птичкой тоннеля – они уходили вглубь горизонтально. Моя рука стенки не достала, так что насколько глубоко они прорубаются внутрь, подобно шахтерам, я не знаю. Если идти по-над обрывом, то они летали рядом практически на уровне вытянутой руки.
И еще со склонами Иртыша у меня связано одно воспоминание. Была уже весна. Снег растаял почти везде, кроме этих склонов. Огромные потемневшие массы как бы продолжали ровную поверхность сразу за обрывом, затем резко спускаясь к Иртышу. Они казались плотными и устойчивыми. Черт знает почему, мне всегда хотелось на них ступить. И вот как-то раз решилась. Естественно не одна. С подругой. Помню, у нее было ослепительно-розовое лохматое пальто.(Лет нам было по 12-13, или что-то около того) На мне тоже было что-то приличное. И вот мы пошли на эксперимент. Пару шагов сделали вполне успешно, а на третьем обе провалились по пояс. Причем эффект был, как в болоте – чем больше барахтаешься, тем больше вязнешь. Попытка вернуться назад привела к тому, что там, где мы вроде прошли изначально без проблем, мы стали тоже увязать и проваливаться еще глубже. Вообще сейчас понимаю, что мы могли там исчезнуть без следа, нас до полного стаивания снега просто не нашли бы. Но тогда, мало что соображая на ЭТОТ счет, наконец выбравшись каким-то непостижимым образом из этой ловушки, больше всего мы ужаснулись состоянию своей одежды. Иринино розовое пальто… Больше оно не было ослепительно розовым. Снег, смешанный то ли с черной землей (откуда там специально для нас взялась черная земля?), то ли с сажей (откуда там специально для нас взялась сажа?) уничтожил этот цвет, казалось, что окончательно. Я выглядела не лучше, разница была только в том, что на мне было что-то более темного цвета, поэтому картина разрушения была не столь впечатяюща. Что ей сказали родители по этому поводу при возвращении домой – не знаю до сих пор. Мне же досталось по полной программе. Соврать что-то удобоваримое я не догадалась, а когда в ответ на мамин возглас “Что случилось?!” рассказала все как есть , то получила и за собственную дурость, и за испорченнную одежду, и за то что полезла, и за то, что выбралась, и прочая и прочая и прочая… Кажется, меня даже первый и последний раз в жизни пытались наказать каким-то бабушкиным способом: поставили на колени на крупу. Правда, очень ненадолго, кажется согнали с нее почти сразу же, потому что в чем заключалось это “наказание” я тогда не поняла – боли почти не успела почувствовать. Но этот случай запомнился надолго, причем не столько тем, что я по своей дурости чуть не погибла, втянув в это дело подругу, сколько маминым праведным гневом. Как я ее сейчас понимаю! Типа”Утонешь – домой не приходи…”
ДЕТСКИЙ САД
Про школу отзывов много. Про детсады – ни одного. А зря. Кто из ходивших в чаганские детсады может вспомнить про этот период своей жизни? Разве и ЗДЕСЬ нечегосказать?.
Это было что-то особенное. (Сейчас понимаю, что что-то особенное, поскольку прошла это заново вместе сос своей дочерью, и есть с чем сравнить).
Во-первых, утренники. Дежурных было, кажется, четыре (или 5?): Новый год, 8 марта, Первое мая, 7ноября. Еще обязательно, что-то готовили на 23 февраля (а как же иначе - праздник пап!). Кажется, был еще просто “осенний утренник”. Отведя один, начинали готовиться ко второму. Вся садовская жизнь протекала в бесконечной подготовке. Мы, дети, постоянно что-то разучивали – стихи, песни, танцы, наши мамы постоянно делали костюмы. К осеннему празднику мы увешивались бумажными листьями, к новому Году (самый сложный вариант) - усыпали блестками марлевые пачки – и сооружали картонные короны – это называлось Снежинки (еще были “индивидуальные заказы” – Царевна-лягушка, Лиса и т.п. – это вообще был высший пилотаж по части изобретательства – из практически ничего соорудить великолепный карнавальный костюм). Причем блестки… Не знаю у кого как – моя мама била елочные игрушки и каким-то образом лепила осколки на основу.(Насколько я помню, она была такая не одна) Получалось красиво. В процессе эксплуатации это все осыпалось, но несчастных случаев типа порезов или попадания в глаз я не помню. Наверное, игрушки разбивались достаточно мелко. Позже, будучи в школьной редколлегии, мы таким же образом оформляли новогодние стенгазеты.
К майским праздникам, помню, мама мастерила для меня какие-то огромные бабочкины крылья. И еще к первому мая обязательным атрибутом были веточки, украшенные искусственными цветами – сказывалась видимо чья-то ностальгия по “яблоням в цвету” – в Чагане яблони не росли. Особым изыском считались многлепестковые произведения из белых салфеток, с красным или розовым бумажным язычком посередине в качестве пестика. А уж если удавалось достать красные чернила и расцветить каждый лепесток… Скрепляли их тонкой проволочкой и прикручивали к веточке, обычнр тополиной. Веточки специально подготавливали – задолго перед праздником ставили в воду, чтобы они покрылись зелеными листочками. Вообще, когда такую красоту несли в руках на первомайской демонстрации – действительно возникало ощущение праздника.
В один из утренников изображали дружбу народов, и я, естественно, была белорусской, чем чрезвычайно была довольна (тогда, с подачи мамы, я Белоруссию в качестве “исторической Родины” очень любила, причем эта заочная любовь длилась довольно долго). К ноябрьским праздникам – красные банты на грудь, завязанные особым образом.
Вообще, с этой позиции воспитатели нашим мамам скучать не давали (Папам, впрочем, тоже, но об этом отдельно). Да и мы, как я уже упоминала, без дела не сидели. Поэтому когда моя дочь пошла в детский сад, я готовилась примерно к тому же. Увы! (Или ура?) Два (или три) относительно”карнавальных” костюма за все время, пара-тройка локальных праздников… Когда дочь в шесть лет “приписали” к школе, вообще получилось странно – ДДУ считало, что дети уже “не ихние”, а школе было некогда, что-ли, и в результате, будучи в музыкальном(!) классе, дети за весь год не имели ни одного праздника, сделанного своими силами. В наших же детсадах это было что-то грандиозное. Мамы по возможности старались присутствовать на всех наших выступлениях, мы жутко волновались, все мишурное великолепие не без помощи взрослых крепилось на себя и начинался Праздник. Мамы (иногда и папы) были зрителями. Иногда участниками, особенно на новогодних утренниках. Кто еще мог изображать Дедов Морозов? Снегурочками были сами воспитатели. Еще были Хозяйками медной горы и проч. Сценарии праздников, уж не знаю, кем разрабатывались, но праздники каждый раз получались разные, а поскольку основными участниками и действующими лицами были дети – то очень захватывающие.
На детсадовских новогодних праздниках моей дочери я была дважды – оба раза они проходили с участием приглашенных “артистов”, оба раза по одному и тому же сценарию, дети чинно сидели на стульчиках, время от времени выходя, чтобы рассказать стишок или чинно станцевать что-то трогательно-простенькое, заученное на все случаи жизни. Я так и не поняла, до какой степени им это было вообще интересно. Наши же “Праздники” каждый раз превращались в умопомрачительное действо. Помню, на майские прздники был такой ритуал – в конце представления под каим-то предлогом приносили огромный картонный тюльпан, он раскрывался - и из него ПОЯВЛЯЛАСЬ ДЕВОЧКА! Выбирали, конечно, самую красивую и маленькую из нас, и мы ее знали, и все равно это каждый раз это имело успех и поэтому повторялось (при мне, во всяком случае), почти каждый год (кажется, только это и повторялось в наших весенних утренниках), и все равно каждый раз захватывало дух от предвкушения ЧУДА. А новогодние “действа” – это вообще…А как украшался зал! К каждому празднику что-то свое. Вытаскивались какие-то расписные картоны (причем разрисовывали их, кажется, отнюдь не профессиональные художники – обходились своими силами), на окна наклеивалось или рисовалось что-то соответствующее случаю, причем посильное участие в этом принимали дети – осенью листочки, весной – цветочки, зимой – снежинки…. Мы вообще много мастерили. Какие-то домики из бумаги, урашенные ватой в качестве снега – зимняя сказка, сложносочиненные корзиночки, открытки родителям на праздники… На все это требовались “расходные материалы”. Многое приходилось “доставать”. Помню, мама откуда-то притащила “золотую” и “серебряную” бумагу. Вот было счастье! А еще была “бархатная” бумага – особый шик, расходовалась крайне экономно и осторожно. Много читали. Пушкин, Толстой (детские рассказы, естественно)… Играли, естественно. Очень много рисовали. Были среди нас и свои “гении”. Сережка Кострыкин например. Тогда мне казалось (и не одной мне), что рисовал он как бог. Мы с ним дружили до второго класса, потом его родителей куда-то перевели. Очень одаренный был мальчик. Стал ли он художником, как ему прочили?...
Было много цветов. Летом на клумбах - -весь садик в цветах, зимой – на подоконниках. Я не помню выдающихся комнатных цветов в детсаду моей дочери, (может они и были – просто не помню). А вот китайскую розу в своем детсаду запомнила. Кажется, там в каждой (или почтив каждой) группе стояло по такой розе. Огромная кадка, в ней не менее огромное растение. Цвело редко, зато впечатляюще. Крупный красный цветок, почему-то один (максимум два). Мне страшно хотелось его потрогать, хотя нам запрещали, и один раз я не выдержала. Дотронулась, а он то ли до этого был надломлен, то ли еще что, короче оторвался. Я испугалась, положила его в кадку, а кто-то увидел и наябедничал. Мне попало. Оправдываться было, естественно, бесполезно, да меня особо и не слушали. Может, потому я и запомнила ту китайскую розу…
Весной выращивали лук. К каждого была баночка, в ней своя луковичка, и мы с замиранием сердца следили, как из ее макушки постепенно появляется зеленый носик. В один прекрасный день зелень торжественно срезали, и в обед объявляли, что именно в ЭТОМ супе (салате) находится то, что мы вырастили своими руками. До сих пор я ранней весной выращиваю зеленый лук на гидропонике – в продаже, в отличие от советских времен, он в это время если и появляется, то почему-то по цене дороже бананов…
Спален как таковых не было. У каждого была своя раскладушка, и после обеда мы ими гремели, расстилая постель. После тихого часа все убиралось. Тихий час я не любила. Я не могла спать днем, а вылежать тихо два или полтора часа днем было сложно и на меня постоянно ругались. Еще я не любила есть. А кормили усиленно. Кстати, из детсадовских блюд: гороховый суп и гренки – гренки готовились из мелко нарезанных кусочков хлеба, подсушенных в духовке – очень удачное сочетание, которое тоже использую до сих пор.
Всяко конечно было. И детские обиды, и проблемы, которые тогда были неразрешимыми, а сейчас кажутся смешными, и радости, и все…как у всех. Хотелось бы поблагодарить наших наставников, которые с душой подходили к своему делу – учителей, как правило помнят, воспитателей забывают. Я тоже почти никого не помню – Виктория Федоровна, Людмила Сергеевна (эта была строгая, я ее побаивалась)…Но благодаря именно им мы первый раз узнали о многих вещах, которые, как казалось потом, знали с самого рождения. И читать-писать, кстати, многие из нас научились там же – нас очень хорошо подготовили к школе – не надо было никакой “нулевки”, что была у моего ребенка – гибрида детсада и школы, в случае с моей дочкой – не совсем удачного, если не сказать больше.
Единственное “темное” пятно из той жизни: как-то нас учили рисовать узоры красками. Я нанесла краску на еще не высохший фон, она, естественно расплылась.У моей соседки случилось то же самое. И у меня и у нее получилось безобразно. Взглянув друг на друга, мы, не сговариваясь, смяли листочки и попытались их спрятать. Не удалось, и нас заклеймили публично, как нарушивших установленный порядок. В общем-то ерунда – ну заклеймили и заклеймили, мы все забыли чуть ли не наследующий день. Произошло это, кажется в средней группе. Как же мы были неприятно изумлены, когда в выпускном детсадовском альбоме среди множества своих рисунков, которые для нас заботливо сохранили и подобрали наши наставники, и я, и она обнаружили эти смятые заляпанные листки! Кажется, я даже расплакалась…ЭТОТ праздник был испорчен…До сих пор не могу понять – кто и из каких соображений сохранил и вставил в красивый красочный альбом памяти о первой общественной жизни ЭТО…А может, это был высший пилотаж от педагогики, который я тогда просто не поняла – мол имей в виду, девочка –НИЧЕГО на этом свете не забывается и не проходит даром…
ШЕСТНАДЦАТЫЙ
Что это такое? Военный объект плюс жилой сектор. Это все, что я о нем знаю. С ним у меня связано два момента:
1.Не помню, по какой причине мама взяла меня с собой на вызов (я, кажется, упоминала, что работала она участковым педиатром) Ехали на “скорой”. И вот посреди степи показались ворота. Ворота внушительной аркой обрамляли дорогу. Вообще мне они показались тогда очень фундаментальным сооружением (хотя, может быть, это было далеко не так). Этакие “вратв в рай” (примерно как у Задорнова). Причем забора не было никакого. Вообще. Бескрайняя степь и дорога, ведущая прямо в эти врата. И больше ничего. Картина, достойная кисти Дали (или кого-нибудь еще). А, главное, возле ворот стоял часовой. И строго у всех спрашивал документы. То ли у моей мамы, то ли у водителя документы были не в порядке, и нас долго не хотели пропускать. Помню, меня сразу же обуяло дикое любопытство и страх одновременно – что же там такое, доступное только избранным и вдруг мы с мамой и водителем окажемся в “недостойных”? И тут же мысль: “А мы же тогда можем съехать с дороги и проехать в другом месте!” Повторяю, кругом была степь а по части проходимости для автомобиля, насколько я знаю, ровная и твердая поверхность, каковой эта степь и являлась, особых проблем не вызывает. Это даже я сообразила своим пятилетним (или около того) умишком. Потом над нами все-таки сжалились, и мы гордо проехали через ворота. За воротами оказалось все примерно тем же самым, что и перед ними потом мы подъехали к каким-то домикам, и я испыттала некоторое разочарование. Впрочем, расстроилась не сильно – нас пропустили и это тогда показалось главным. Водитель потом прокомментировал ситуацию: ”Тут по степи заезжай, где хочешь, чего они дурью маются”. Наверное, он был прав, но формальности – дело святое.
2.В детстве я очень любила кошек. Я их притаскивала отовсюду в неограниченных количествах. (Но о кошках отдельно). Наконец мама не выдержала и после очердной ездки в Шестнадцатый принесла в дом нечто, завернутое в какую-то лиловую тряпочку. Сказала, что это передали лично мне из Шестнадцатого городка (я потому и запомнила). Когда тряпочку развернули, оттуда выскочил сине-лиловый котенок. Я испытала шок и восторг одновременно. Лиловый котенок – это нечто! Оказывается, в Шестнадцатый НЕДАРОМ просто так никого не пускают!
Все оказалось гораздо проще – просто тряпка, в которую завернули котенка, была очень линючей. Загадочный зверь оказался обычной черно-белой кошечкой, впрочем очень симпатичной. Прожила она у нас, к сожалению недолго – упала с балкона (третий этаж) и, вопреки всем кошачьим законам, разбилась насмерть
Из серии “В МИРЕ ЖИВОТНЫХ»
В первую очередь КОШКИ
Кошки (и коты) в Городке были в основном сибирской породы (какими они еще могли быть В Северном Казахстане, который до революции являлся Южной Сибирью!). Преимущественная расцветка – буро-полосатая. Лохматость повышенная (Холодно все же бывало у нас там!). Размер – для котов очень не маленький. Отличительные черты характера – независимость и самостоятельность. Отличались ПОВЫШЕННОЙ самостоятельностью. На «большой земле «сибиряки» выделены в отдельную породу (впрочем, кажется, не признанную международными авторитетами) и встречаются нечасто даже среди заядлых «кошатников». В Городке же полудикий уличный котяра – тигровой расцветки и внушительных размеров, причем «в меру упитанный» – предмет восхищения на кошачьих выставках в «большом» мире – явление вполне обычное. У нас в доме постоянно жили эти представители животного мира. Кого-то притаскивала я, кто-то сам прибивался. Эти вели самостоятельную жизнь, приходя домой в основном только поесть и отоспаться. И еще размножиться, обеспечив при этом потомству сносные условия. Обеспечить счастливое детство, так сказать. Одна из наших «сибирячек», Принцесса, считала своим долгом разродиться в среднем раз в три месяца. Может, именно в связи с этим она питалась исключительно сырым мясом и была невообразимо худой (для кошки). Красоту ее, это впрочем, никак не портило и на успехе у мужского пола, к сожалению не отражалось. Понятия «стерилизация домашних животных» тогда (в нашей среде, во всяком случае) не было, а кошка эта, похоже поставила себе цель обеспечить своим потомством все население Городка. Что называется «Каждой семье по котенку». Мы как могли, ей содействовали, но с тех пор на предложение «возьмите кошечку» – у меня срабатывает рефлекс: «А что потом делать с котятами ?…»
Что делала с ними в конечном итоге мама, я даже не скажу. Каждый раз выкручивались по-разному, но одно могу сказать твердо – на улицу никого не выбрасывали и под дверь никому не подбрасывали. Потом Принцесса, (честно говоря, к нашему облегчению), куда-то делась.
Потом был период одомшнивания уличных котов. Их объединяло одно качество – самостоятельность. В туалет – только на улицу. Просились конкретно, даром, что иногда приходилось спускаться до первого этажа, чтобы выпустить Его(илие Ее) величество. Назад – или забегали в подъезд с с входящими людьми (если дверь была закрыта – обычно она почему-то всегда была настежь - какие там кодовые замки! Я даже знаю людей, которые ключи держали под ковриками – воровство являлось ЧП вселенского масштаба, а случаев грабежа я в то время вообще припомнить не могу) Еще был вариант возвращения домой: если дверь подъезда оказывалась закрытой – кот просто садился под балконом и орал. Как они определяли нужный балкон, не знаю. Мы лично своих узнавали по голосу и спускались вниз – теперь уже впустить Его(Ее) величество. При отъездах в отпуск проблем типа «с кем его оставить?» не возникало. Выпускали на улицу, соседей просили подкармливать - и все! При возвращении на первое же (ну, или второе) «кис-кис-кис» в пространство к тебе из ниоткуда выбегало твое полосатое счастье, причем, как правило, очень неплохо выглядещее. Кажется, к ним даже грязь не приставала – особенность породы, что-ли?
Один кот нам достался по наследству – кто-то уезжал – кажется, фамилия их была Багдасаровы. Он звался Томом и был из типичных «сибиряков». Отличался повышенной задиристостью и, как следствие, успехом у дам. По этому без улицы просто не мог сушествовать. Если по каким-то причинам не выпускали – садился под окно и орал до тех пор, пока у кого-нибудь не лопалось терпение и тогда кот торжествующе мчался вниз по лестнице. При этом если по пути встречался собрат, то тогда вниз скатывался орущий клубок из кошачьих тел. Кажется, Том набрасывался сразу, без обычных для кошачъих баталий прелюдий. Узнавали мы его по разорванному уху. В период кошачьих свадеб мог пропадать по нескольку дней. Забеспокоившись, мы его вызывали довольно оригинальным способом: Том очень любил вареные яйца и спокойно не мог переносить характеный звук этого разбиваемого сваренного врутую продукта. На это звук он мчался из ниоткуда, как только его слышал. И когда мы, подходя к двери подвала (где он обычно обитал во время загулов), занимались странными на первый взгляд манипуляциями – имитировали именно эту «музыку» – мы знали, что делали. Бросив всех своих дам и соперников, наш питомец являлся к нам почти сразу. Правда, только на побывку.
Потом он заболел. Что-то типа лишая. Мы его честно лечили в меру своих сил. Мама мазала его зеленкой и еще чем-то, чтобы не рвался на улицу в таком виде, пыталась колоть димедролом (что его, впрочем, ничуть не останавливало), в конце концов он ушел и пропадал что-то около полугода. Потом вернулся. Здоровый. Мы тогда только приехали из очередного отпуска. Пришел в первый же день после нашего возвращения. Мы не поверили своим глазам по двум причинам – во-первых, что здоровый, во-вторых, что вообще живой. Но разорванное ухо и вообще – как же не узнать своего кота! Радости не было предела, но недолго – вскоре он опять заболел.Тем же. Потом опять ушел. На этот раз – окончательно.
В конце-концов мы решили завести «порядочного кота» и воспитать его с пеленок. Этот, последний, Тишка, - был взят «ребенком», улицы вообще не знал, и вообще был очаровательным котиком характерной «сибирской» расцветки. О домашних котах такого типа можно рассказывать бесконечно – обычно они становятся полноправными членами семьи, деля с хозяевами все радости и беды. Наш не избежал этой участи.. Когда мы уезжали насовсем из Городка, то оставили его в Семипалатинске у бабушки – животных она вроде любила, жила в частном секторе – в общем, мы за него были спокойны. Напрасно. Вскоре бабушка поехала к кому-то погостить (на пару месяцев), а Тишку забыла выпустить из дома. Там он и умер - от голода.
СОБАКИ
Породистых собак в Городке было мало, и их все знали в лицо. В Городке вообще многих животных знали в лицо, причем некоторых лучше, чем людей. В в одной из тем прочитала байку о штурмане, котрый отвез кота в Ташкент, а в Ташкенте кота «общие знакомые» (кота и штурмана) узнали и «вернули на Родину» и не удивилась Такое вполне могло быть – повторяю – в сообществах, подобных нашему (тогдашнему), друг друга хотя бы в лицо знают почти все, причем это относится и к животным тоже. Грэй – огромный серый дог, вызывающий всеобщее восхищение, Дэзи, пятнистый спаниель (полноценный – в смысле пригодный для охоты – не коккер), с потрясающими ушами и симпатичной мордой - пожалуй и все. Остальные были объединены под общим названием «чаганский дворянин». Самой оригинальной из всех, которых я знала в то время, была собачка, доставшаяся нам по наследству практически вместе с квартирой на ул. Ленина, в которую мы переехали, когда мне было лет 12. (Вообще за ее жизнь, у нее, кажется сменилось несколько хозяев, не менялось только место проживания) По-моему, ее тоже все знали в лицо. Не знать ее было невозможно. Небольшая, ослепительно рыжая (с белой манишкой и кончиками лапок), с типично лисьей мордочкой, очень широкая в»груди» и узкими «бедрами». Над телом почти квадратного формата бодро торчал завернутый колечком маленький пушистый хвостик. Мощный торс заканчивался тоненькими изящными лапками, (точнее –ножками) довольно короткими для ее довольно массивного для ее роста тела Гладкая густая шерсть на спине почему-то лежала ровной волнистой «укладкой», которая без всяких парикмахерских ухищрений вглядела так, будто собачку только что вывели от стилиста. Внешность настолько оригинальная, что была бы достойна для выведения новой породы, если бы этим кто-то захотел заняться. Но говорят, из всех ее пометов ни один из щенков не родился похожим на нее. Нам она досталась уже в возрасте, и при нас детей у нее немогло быть. (Когда нам ее «передавали», то кажется, говорили, что ей тоже лет 12, как и мне тогда было). Помимо внешности Белка (звали ее именно так) отличалась характером и поведением. Это была личность Собаки вообще все личности, каждая по своему (как
